новости
афиша
музыка
фото
видео
группа
тексты
пресса
Интересные ресурсы
архив
гостевая
контакты

© zerna 2004-2017

Хотите купить свидетельство о рождении? На свидетельство о рождении купить только качество! oneplus 5 купить
9923
Страница Анатолия Погодаева
  Анатолий Погодаев. О музыке и о себе.

Родился я в тысяча каком-то году, не помню в каком, но было это еще в том веке. Папа мой - забайкальский шаман, мама - китайская певица, волею судеб оказавшаяся на российской земле. Я стал четвертым ребенком, даже шестым - были еще два мертворожденных. Считаю свое выживание большой удачей, потому что мой предшественник умер при родах. Вышло так, что мне приходится по жизни «отдуваться» за двоих.
Итак, я появился на белый свет в Забайкалье. Детство мое протекало в маленьком городишке Биробиджан, где жители иногда говорили на еврейском языке, из чего я по малости лет сделал вывод, что вокруг меня много евреев. Став старше я узнал, что это последствия советского переселения евреев на Дальний Восток во вновь образованную для них автономную область, а мой родной город возник из маленького эвенкского поселка при станции Тихонькая.

  Из песен, которые пела мне в детстве мама, я помню одну. В ней были такие слова: «Тихо, уж полночь настала давно. Спать бы пора, но не спится». И волнующая тема великой китайской мудрости, что жизнь ­? это сон, и важно проснуться в этой жизни, до сих пор интересует меня и прослеживается в моем творчестве. Там же, в Биробиджане, я постиг еврейскую народную мудрость: «Жизнь - это сон для смертного любого. Но сон хороший лучше сна плохого».

Мне по жизни очень везло на встречи с интересными людьми. К примеру, во Владивостоке я встречался с очень пожилыми, можно сказать, древними узбеками, читавшими запрещенные в те времена книжки эзотерического характера. Эти книги ходили по рукам в виде машинописных текстов, никто не мог даже представить, что настанут такие времена, когда можно будет в открытую и без опаски читать, к примеру, полноценные издания Кастанеды.

Все мое житье-бытье носит непонятный, мистический характер. Для окружающих я прост и никак не загадочен. Во мне действительно нет ничего такого, чтобы при виде меня все замирали или дрожали, как бандерлоги при виде удава. Никаких таких техник я не использую, оно мне и не надо. Зачем? Мне кажется намного более приемлемым христианское отношение друг к другу, когда ты не делаешь плохого ближнему и  ждешь от него соответствующего поведения в ответ. А если он и сделает тебе плохо, ты должен стерпеть и сказать: «Ну, ладно…». Иногда, конечно, случается, что сам непреднамеренно совершаешь нечто и думаешь, что сделал человеку добро, а ему от этого наоборот ? плохо.

Я думаю, все наше поколение в своем развитии прошло через определенные ступени: через увлечение неоязычеством, например. Во всяком случае, на нашу долю выпали выбор и принятие вероисповедания. Перед предыдущими поколениями этот вопрос, по-моему, так остро не стоял. У нас могло быть все, что угодно, кроме какой-то схемы, проверенной тысячелетиями. Вот есть официальное Православие, но напрягает именно то, что оно официальное! У музыкантов той поры изначально было неприятие всего официального, желание идти против системы, особенно у музыкантов, проведших полжизни в андеграунде и игравших свою музыку зачастую лишь дома для друзей и хороших знакомых. Эти песни доходили до своих слушателей на магнитофонных кассетах и по всем официальным канонам не могли звучать на радиостанциях. В чем-то такое положение дел сохранилось и сейчас: я не ощущаю себя до конца частью социума, в котором живу. Я продолжаю искать свой мир и людей, с которыми мне интересно и приятно общаться. Я не хочу поступаться некоторыми своими идеями и принципами ради того, чтобы загребать большие бабки и иметь иллюзию прочности своего положения в обществе.
А работа сама по себе меня не пугает. Где и кем я только не работал: и дворником, и слесарем, и плотником, и в море ходил, и в театре декорации делал, и бары оформлял, и звукооператором был ? всего не вспомнишь. По-разному на жизнь зарабатывал.

Значительная часть моей жизни прошла во Владивостоке: я там служил в армии и учился. Владивосток для меня стал большой школой жизни. На гитаре я играл с 12 лет, а может и раньше. Первую гитару привёз из армии мой старший брат Альберт, а с нею и песни В.С. Высоцкого. А от мамы, видимо, передалась тяга  пению. Люблю когда она поёт! Это непередаваемое  чувство петь с ней песни, которые слышал от неё в детстве! Мне рассказывали  родители, когда я был совсем карапузом и не умел читать, за то пластинку с песней,  которую мне называли, ставил на проигрыватель безошибочно…
Мы все время организовывали какие-то ансамбли: в школе, потом в армии, в институте. Везде. В то время все делали русские варианты английских хитов: брали их музыку и, так как английским в совершенстве владели немногие, писали к ней русский текст, которому даже термин придумали - «рыба». Мне кажется, через это прошли если не все, то многие. На танцах играл. Приходилось играть всякую музыку, но свои песни не давали покоя, и все больше они становились для меня важнее, чем все остальное. Тогда я уходил из ансамбля, бросал все. Иногда получалось и с ансамблем делать и свои песни.

Наконец я устал исполнять чужие вещи, и 1987-й год я полностью посвятил индивидуальному музицированию. Я ездил по Дальнему Востоку, выступал на рок-фестивалях и фестивалях самодеятельной песни. Даже получил определенную известность в бардовских кругах со своей программой под названием «Град Китеж». Потом петь одному надоело, снова захотелось коллективного творчества, и я организовал новую группу - «РА», позже переименованную в «БУНТ ЗЁРЕН». Группа окончательно сформировалась осенью 90-го. В 1991 году на студии «XXI век» мы записали первый альбом под названием «Русская Африка» (отсюда и аббревиатура «РА»)  и были очень удивлены, когда в конце того же года Гребенщиков выпустил «Русский Альбом», аббревиатурой совпавший с нашим. Мы, было, порадовались такому совпадению, решив, что, наверное,  являемся астральными двойниками группы «Аквариум», но испугались, что нас примут за подражателей, потому что в те времена очень многие сочиняли и пели песни а-ля Гребенщиков. Б.Г. тогда оказывал на поэзию колоссальное влияние. Я читал стихи друзей, и замечал, что мы все очень не свободны от влияния творчества Бориса Борисовича. Но у меня всегда присутствовали свои идеи, и, в конце концов, они развились и победили.

Несколько слов о том, как мы пересеклись с Ником Рок-н-роллом. Я выступал с сольным концертом во Владивостоке для научных работников ТИНРО. Вышел после концерта с цветами, помню, и отправился к знакомому пареньку. А там - Ник с ребятами из Тюмени. Он предложил пойти на какую-то квартиру пить портвейн, что мы и сделали. Я пел там свои песни, а они свои. И мы решили, что было бы клево сделать группу. В результате появилась «Коба».
Первое наше совместное выступление состоялось на фестивале «Сыктывкар-90». Тогда группа «Коба» состояла, как бы, из нескольких направлений, в начале  все выступили отдельно: Витька Пьяный, Ник, я со своей акустической программой. А в конце мы с Ником и Витькой делали совместную электрическую часть. Так как я был очень задействован в «электричестве», то свои вещи я в этой части концерта не пел. Да и организаторы требовали другого музыкального наполнения.
Параллельно с «Кобой» я постоянно занимался своими музыкальными проектами.

 

Панк-рок никогда не был мне близок как окончательная музыкальная форма. По своей сути, по своему духу – да, приемлю. Мы с Ником, когда ездили по городам, всегда стебались по поводу панка, задавая людям вопрос, на который они не могли дать вразумительного ответа: «Объясните нам, кто такие панки?»
Для нас панк был свободой выражения: бери любую музыкальную форму, используй весь культурный багаж, можешь применять в первозданном виде или разрушать, изменять его, игнорируя стандарты, но так, как хочешь сам, как сам чувствуешь. Вот что для меня панк, а не три аккорда и – понеслась!

В 1994-м году мы попали в Москву на «Фестиваль надежд Московской рок-лаборатории»: один знакомый поехал в Москву, мы ему дали кассету с «Русской Африкой». Эту запись послушал Владимир Марочкин и пригласил нас на фестиваль.
В Москву мы приехали в минимальном составе: барабаны, бас и гитара. Да, и Стас Головач на перкуссии играл. Один концерт мы отыграли на фестивале в МДМ, один - в «Улице Радио». В «Секстоне» играли, в «Nе Бей Копытом». Помню, на одном из концертов сидели мы с Марочкиным и Сергеем Смирновым, и они спросили: «А почему бы вам не приехать в Москву летом, и не поиграть по клубам?».
И летом мы снова приехали в Москву... а клубы по, теперь не вспомнить, каким причинам в этот момент все закрылись. Мы остались в Москве, перебивались самыми разными заработками, порой не имеющими отношения к музыке. Иногда, благодаря Смирнову, выезжали куда-нибудь играть, например, в Воронеж.
А потом, по зиме, началась настоящая работа. Был период, когда за счет концертов мы могли существовать, даже снимали квартиру, одну на всех, как-то перебивались во всем. Но, не выдержав такой жизни, уехал во Владивосток наш барабанщик. Может, просто заскучал по дому: любимая девушка, рыбки и т.п., может, еще что-то… В общем, остались мы без барабанщика. Полноценной группы фактически не стало. За три года мы наработали материал, и это был продукт коллективного труда. А когда мы играли эти песни без него, пропало ощущение, что мы - коллектив. Сессионные музыканты приходили и уходили (из-за финансового положения они долго не задерживались, искали более выгодные «контракты»). Такая чехарда продолжалась до 97-го.
А в 97-ом у нас образовался очень хороший состав: басист Андрей Дюков, Андрей Лобанов ­- на барабанах, я - на гитаре, а Иван Шамин, периодически игравший на басу, потом взял акустическую гитару. Вместе мы создали программу и решили делать альбом, для чего поехали в Питер и записали материал. Песня «Тает снег» - оттуда. Когда мы с ребятами послушали записанное, пришли к выводу, что, в принципе, это уже не «Бунт Зёрен», а совершенно другая музыка, не совпадающая с ним по формату. Что такое «Бунт Зёрен»? Это бунт в бунте: если рок-н-ролл - сам по себе уже бунт, то «Бунт Зёрен» был бунтом против бунта. Когда мы придумывали это название, витала идея какого-то внутреннего роста: зерна бунтуют и должны прорасти. «Бунта», по сути, не стало, когда ушел барабанщик. Мы тогда говорили, что «Бунт» уехал, а «Зёрна» остались.
Альбом, к сожалению, издан не был. В Москве мы тогда заключили контракт с «Пурпурным Легионом», по которому он обязался выпустить этот альбом и еще два. Нам была предоставлена студия, и мы уже начали писать демо следующего альбома с рабочим названием «Иван Сусанин» о проблемах русского менталитета. И тут грянул дефолт… «Пурпурный Легион» накрылся, и мы в очередной раз оказались не у дел. Песни из этого, так и не записанного, альбома мы иногда вставляем в наши концерты.
Я уехал во Владивосток. Целый год я провел у моря. У меня родилась дочка.

А в 99-ом году я вернулся в Москву, и группа начала готовиться к новому рывку. «Осень Золотую», которую сейчас крутят по радио, мы записали с Андреем Лобановым, Иваном Шаминым и Андреем Чуркиным (ударные). Партию баса в той записи сыграл Сергей Третьяков из «Крематория».
Потом возникло множество проблем, психологических и технических. Ушел Андрей Лобанов, Иван Шамин тоже долго не задержался. За то Андрей Чуркин играет на ударных до сих пор, а чуть позже вернулся и Андрей Дюков.

С нашим следующим альбомом много вопросов: кто будет выпускать, когда? Рабочее название у него - «Долгий день в дороге». Оно по заглавной песне, которая туда войдет. Такая очень камерная песня... Делая ее заглавной, мы хотели подчеркнуть, что сущность нашей группы больше в камерности: есть лирический герой, его жизнеописание. О социальных явлениях мы не поем, нас интересует внутренний мир человека и то, ради чего он рождается. Еще в этот альбом точно войдут композиции: «Новогодняя», «Осень Золотая», «Все будет хорошо», «Чукча в черном». Об остальных песнях пока думаем. Хотя, материала наработано, пожалуй, уже на три альбома!
Когда мы задумали этот альбом, не имея представления о перспективах, то, конечно же, понимали, что песни не будут звучать на радио и ТВ, потому там требуется совершенно другое. К примеру, есть вещи (такие как «Маугли», «Дерсу»), которые нравятся нашей публике, и их постоянно просят петь на концертах, но они - не для эфира. Мы их создали в те времена, когда даже не имели представления, что возможно на радио раскручивать свой хит и, тем более, как это делается. Мы жили во Владивостоке, где тогда не было коммерческих радиостанций, и я спокойно относился к ситуации с нашими песнями в этом смысле. И сейчас спокойно отношусь. Кое-что, конечно, изменилось: существует уже «русский шоу-бизнес», где право на жизнь имеют разные музыкальные направления, в том числе и не совсем коммерческие.
То, что мы сейчас играем - это мейнстрим: музыка, часть которой вписывается в «радийный» формат. И это хорошо, что много новой музыки попадает на радио! А песни, не попададающие в эфир, можно услышать на наших электрических концертах. И на акустических. Но акустика - это вообще отдельная история.